Патерсон. Джим Джармуш.

Обсуждение Ольги Джумайло
15.02.2017 к/ц "Большой"
Алексей Ветошкин: Добрый вечер! Я, честно говоря, остался до конца только из уважения к организаторам, потому что это очень странный фильм Джармуша. Я не специалист в Джармуше, но такие отправные картины, как «Мертвец», «Кофе и Сигареты» действительно вызывают какие-то теплые эмоции и погружают в какую-то атмосферу. Здесь атмосферу я не понял и хотел бы послушать людей, которым понравился фильм: какие смыслы они там нашли. И я так понял, что Джармуш бросил курить, да? Может, лучше бы пил и курил… 
Евгений Миронюк: То есть существует некоторое непонимание, да? 
Ольга Джумайло: Можно сразу сказать что есть пересечение. Во всяком случае все эти разговоры в барах очень напоминают Кофе и Сигареты. 
Алексей Ветошкин: Диалоги очень скудные. 
Ольга Джумайло: Вы имеете в виду, что нет какого-то остроумия, которое вы ожидали, да? 
Денис Адлерберг: Мне очень понравился фильм. Да, он немного необычен для Джармуша – сама стилистика – это, по-моему, самый американский Джармуш из всех Джармушей. У меня есть две трактовки. Одна нормальная, а другая – немножко странная. Первое, что я увидел на поверхности: этот фильм – это вполне себе такая экзистенциальная вещь, когда он живет практически в Дне Сурка, каждый день совершает Сизифов труд, садясь в свой автобус, но его спасает одна вещь из этого полного автоматизма – это его поэзия. Есть ещё один забавный сюжет, который я увидел. Особенно в конце он меня очень позабавил – это христианский сюжет. Во-первых, начнём с его имени: Патер-Сон – Отец и Сын, а поэзия для него – Святой Дух, который исходит от него. И рыба в конце тоже намекает нам на это, потому что просто так говорить о рыбе нельзя. Кроме того, в фильме он 5 дней творил, на 6-й день отдыхал, а в воскресенье воскресил свою поэзию. 
Ольга Джумайло: Звучало большое количество имён американских поэтов: как минимум два поэта, определивших поколение битников – Аллен Гинзберг и Уильям Карлос Уильямс. С именем последнего сочетается и Патерсон из Патерсона – здесь присутствует феномен двойничества: жене снится, что у них будут близнецы, герой постоянно встречает этих близнецов, практически все встречи повторяются, сам этот цикл повторяется, маршрут повторяется – своего рода, действительно, Сизифов труд. Очень важно ещё и то, что это провинциальный город. Если говорить о сверхъествественно успешных поэтах, то, конечно, это поэты нью-йоркской школы. Нью-Йорк – центр мироздания, центр поэтической культуры 20 века. Бродский, например, писал о Нью-Йорке, но никогда не называл его, потому что не хотел быть причисленным к школе нью-йоркских поэтов. А здесь Патерсон, провинциальный город – может ли там быть поэзия? И Джим Джармуш – он ведь часто делает героями мигрантов, маргиналов, располагающихся где-то на обочине социальной жизни, неуспешных людей – показывает, что поэты могут рождаться и в таком провинциальном городе. Тот же самый Уильям Карлос Уильямс, который становится иконой для нашего героя, был врачом-педиатром, то есть он писал в перерывах между приемом пациентов, Буковски достаточно долго работал на почте, Фрэнк О’Хара, поэт нью-йоркской школы, который тоже был упомянут в фильме, был куратором знаменитого Музея Современного Искусства. Поэты не находятся в каких-то особых обстоятельствах, в которых рождаются стихи. Они пишут где-то на лавочках… 
Евгений Миронюк: А отсутствие рифмы характерно для какой-то школы или нет? Нью-Йоркская школа здесь возникает где-то в конце, можно ли говорить о том, что она отличается присутствием рифмы?
Ольга Джумайло: Самая первая книжка, которая появляется – это книга Мелвилла. Мелвилл – поэт, который стал писать верлибром (фр. vers libre – свободный стих). А первый поэт как у нас Пушкин – у них это Уолт Уитмен, и он разрешил американцам говорить на простом американском, то есть он писал абсолютно свободную песенную поэзию, которая была не всегда рифмованной – голос свободной поэзии. И очень часто – даже Бобу Дилану выдали премию – говорят о том, что это голос американской поэзии, которая совершенно не ограничена. 
Такой «рояль в кустах»: сегодня битников не упоминали, но я их захватила и могу любую страницу открыть – это будут верлибры. Например, Гинзберг – это верлибры, свободный язык свободной американской поэзии. 
Можно я зачитаю стихотворение Лоуренса Ферлингетти?
Пес семенит по улице и видит
реальный мир
и все что видит пес
гораздо больше чем он сам
и все что видит он
и есть его реальный мир
Пьянчужки в подворотнях
И луны на деревьях
Пес семенит вдоль улицы
и все что видит он
гораздо меньше чем он сам
Рыба на картинке
Муравьишки в норках
Цыплята на витринах китайских магазинов
их головы отрезанные за квартал отсюда
Пес семенит и все что
он обоняет пахнет чем-то
примерно так же как он сам

… 

хотя все то, что слышит он печально и прискорбно
хотя все то, что слышит он,
чудовищно абсурдно
для молодого грустного такого пса как он
задумчиво-серьезного такого пса как он
Но у него есть собственный свободный мир для жизни
И собственные блохи для еды
И на него намордник не наденешь
И мистер Дойл для пса ни капли не важнее
пожарного гидранта
Пес семенит по улице
и жизнью живет своей собачьей
в ней есть, о чем подумать
в ней есть, о чем помыслить
потрогать и понюхать
и попробовать на вкус
и есть чего исследовать
не опасаясь лжесвидетельства
Реальный песий реалист
с реальною историей…

Вот это дух американской поэзии. Нам привычнее, конечно, классическая перекрестная рифма, возвышенные строки, но это немного другое. 
Евгений Миронюк: Это характерно для всей американской поэзии? 
Ольга Джумайло: Это именно в духе американской поэзии. Конечно, я не могу сказать, что это характерно для всех американских поэтов. Если мы берем автопортрет в сложном зеркале, converted mirror – это совершенно другое. Как можно отвечать, например, за всю Россию? Но в целом американская поэзия рождается как поэзия прозы, свободная от требований декора. В фильме была также упомянута Эмили Дикинсон. Эмили Дикинсон, известную американскую поэтессу, часто сравнивают с нашей Цветаевой по её художественной стилистике. Эмили Дикинсон не была признана во время своей жизни, она писала в блокнотик, в этот secret notebook. Секретная книжечка, которая все время повторяется в фильме, – это отсылка к Эмили Дикинсон, которая была признана только гораздо позже своей смерти. Точно так же Патерсон, возможно, будет признан после своей смерти. А, может быть, и не в этом суть. Может быть, суть в мгновении жизни, в том, что каждый момент ценен. Интересно, что его жена просит не напечатать стихи на компьютере, а просто снять ксерокопию, которая тоже разрушаема. Мне кажется, Джим Джармуш немного с этим играет: что останется, что важно, что не важно. Поэзия ценна как переживание мгновения, у каждого есть такие мгновения… 
Евгений Миронюк: Мне кажется, что Джармуш ещё саму поэзию переносит в картинку, создавая очень гармоничный мир вокруг главного героя. Город называется Патерсон и его зовут Патерсон – поэтика как бы разделена на внешний мир и внутренний мир. И эта рифма вынесена туда – в красоту и гармонию, она присутствует именно там. Мир же самого главного героя несколько ограничен. Наталья Луценко: Когда я смотрела, у меня было ощущение, вы не поверите, что этот город, Патерсон – это Ростов: улочки, фабрика – есть какая-то отсылка. Текучий, без экшена, спокойный, местами скучный и в то же время затягивающий. Как он сможет закончить – это же невероятно сложно. Конец мне очень понравился, потому что он очень тонкий: ты всё потерял с этой книжечкой, но в то же время ты всё приобрел, как Леонардо да Винчи писал свои знаменитые картины и фрески, которые потом распадались и рассыпались, и в то же время его имя известно до сих пор. 
В целом американская поэзия рождается как поэзия прозы, свободная от требований декора.
Ольга Джумайло: А помните этого чёрного поэта, которому ритм задаёт вращение барабана стиральной машины? Он создаёт поэзию – я в начале сказала о том, что проза жизни даётся в этих моментах. У нас герой каждый день совершает один и тот же круг, неделя за неделей проходят… Помните, я говорила о том, что есть японский сад? И вот японец выходит, садится на камешек и смотрит каждый раз: чуть другая тучка наплыла, немного другой сезон, ветрено, облетели листики – каждый раз одна и та же картинка, но чуть-чуть другая, и в этом и есть японская поэзия садов. Он точно так же, как японец выходит в сад и наблюдает эту смену, точно так же он выезжает в город и наблюдает те же самые улицы, но чуть-чуть каждый день они другие. Тот же самый к нему подходит товарищ и рассказывает, но каждый раз чуть-чуть по-другому. Они просыпаются каждый раз вдвоем, но чуть-чуть в разных позах. Это как та же самая картинка в японском саду, которую мы должны ценить за эти нюансы и изменения. 
Зритель: Вы называете эти нюансы жизнью, а для меня весь этот фильм – это песня акына. И все его стихи – это песня акына: что вижу, то пою. Если ничего не вижу, значит, и стихи такие получаются, рафинированные, и город рафинированный. Гопники рафинированные! Анархисты рафинированные! Да ненастоящее это всё, вы всё это придумали, слепили из сахара и ваты. Это всё до такой степени сладкое, что веры в этом нет ничему. Я понимаю, что это у него в голове, и жизнь у него такая, и он сам такой же – взрослый ребенок. Он даже сказать ничего не может. Два человека живут под одной крышей – им поговорить не о чем! Он соглашается со всем – это жизнь?! Это упрощение до минимума, до ровной полосы. Основа драматургии – это конфликт. А здесь где конфликт в конце фильма? Самое большое, что произошло, это поломка автобуса. Автобус сломался – и это конфликт жизни у человека?! Пятница произошла – он проснулся позже, чем надо, утром часы не сработали, автобус сломался – всё! Жизнь наперекосяк! Это что такое?! 
Ольга Джумайло: А вы знаете, вы как раз наметили главное – Джармуш во всех своих фильмах отказывается от событийности. 
Зритель: Вы просто называете это поэзией повседневности, а чем она тогда отличается от песни акына? Да ничем! А где жизнь тогда? Отсутствие жизни – вот, что такое песнь акына. Еду, вижу, увидел – спел, всё! А жизнь где? А где какое-то стремление? Куда мы будем двигаться? Прямо по дороге и закольцованно: начали в понедельник, закончили в пятницу, Уроборос завершился, опять возвращаемся. А, поза чуть изменилась – вы хотите сказать, что вот эти нюансы и есть жизнь?! 
Филипп Филатов: А можно в защиту акына сказать? Всё-таки акын производит что-то уникальное. Хотя есть некоторая песенная традиция, есть очень сложное сочетание смысла, звука, медитативного состояния и так далее. Поэтому я бы реабилитировал акына, а вот о Патерсоне высказался бы, может быть, более критично. У меня возникло ощущение Эффекта сотой обезьяны: когда сто обезьян научились отмывать бананы, и уже все обезьяны могут это делать, Когда эта великая когорта поэтов, начиная с Эзры Паунда, Хильды Дулитл, Уильямса того же, Каммингса, несколько поколений создавали эту языковую культуру и был момент становления этого поэтического языка, тогда это было уникально. А потом прошло сто лет и американские обыватели, российские студенты-филологи, ростовские студенты-филологи научились писать под Паунда, под Элиота, под Бродского – в принципе, можно освоить вот эту ритмику Бродского и будет не Бродский, но что-то такое… Как не Венера, но что-то венерическое будет. Не Бродский, но что-то Бродское будет улавливаться. Мне кажется, Джармуш показывает как уникальные изначально вещи, уникальные когда-то в культуре начала великого 20 века становятся обыденными. Для меня это не поэзия обыденности, а это о том, как поэзия становится обыденностью – она входит в обыденную речь, повседневный язык, превращается в штампы – можно хокку написать как смску. То, о чем писал Лиотар: раньше было знание, нынче информация. Был элемент сакральности, уникальности, единичности, а теперь – массовость, доступность, все пробуют, и у всех что-то получается. Мне кажется, что это драма и самого режиссёра, потому что он начинает уже пользоваться собственными шаблонами – отработанными приёмами. Обязательно если был Уильям Блейк в «Мертвеце», то в «Любовниках», которые вампирят, будет Кристофер Марло. В принципе, можно было бы без Марло там и обойтись, просто попить кровь этой парочки в конце, но я же Джармуш – надо Марло привнести. Это ещё трагедия Пабло Пикассо, который создавал великие новаторские произведения до 20-х годов, а потом штамповал свою керамику, картины. И, может быть, эта последняя сцена с японцем, который дарит пустой блокнот, это надежда самого Джармуша на то, что можно преодолеть ограничения языка, который ты сам создал. Язык в какой-то момент прорывается, а в какой-то момент начинает ступариться, начинается стагнация – и это проблема и великих художников тоже: я не могу перерасти себя однажды состоявшегося. Я начинаю увязать в том, что когда-то создал. Патерсон – это обыватель, которому кажется, что он поэт, но что он пишет? «Есть три измерения, четвертое – время», - можно сказать, что это поэзия, а, можно, что это шаблон уже какой-то. В какой-то момент мы начинаем повторять прописные истины в уже отработанных метрах. 
Ольга Джумайло: Мне невероятно близка ваша точка зрения. Но она мне близка вообще – в отношении многих других продуктов культуры, многих художников, которые находятся в кризисе, но вот в отношении Джармуша на настоящий момент – нет. Дело в том, что я посмотрела достаточно много его интервью, живых выступлений, и у меня ощущение, что это не совсем про него. Может быть, это своего рода аутотренинг, когда человек повторяет какие-то вещи и при этом выглядит очень гармонично, говорит, что он близок буддизму и занимается тайчи, для него бейсбол – это дзен. Когда у него спрашивают: «Ваш фильм автобиографичен?», он говорит: «Да нет…». Каждый раз каждый новый фильм кажется людям автобиографичным – после Любовников казалось то автобиографично, сейчас – это автобиографично. Причём он рассматривает этот фильм как один из самых счастливых, он про счастливую жизнь. Если взять, например, «Черное Зеркало», то там я бы согласилась стать на вашу точку зрения и цитировать Лиотара, но здесь сумма впечатлений о режиссере на данный момент и сказанных им размышлений о жизни склоняет меня в другую сторону, хотя общая ревизионистская точка зрения на всё это мне очень близка. 
Игорь Нарижний: Я слушаю все эти замечательные умные слова, а я буду опять говорить с обывательской точки зрения, как я это вижу, и большая часть зала, наверное меня всё-таки поддержит. Я начну с небольшого стишка, видоизменённого – Наташа здесь затронула тему Ростова: Много милого и простого Есть у города ПатерсОна – Переулки стоят пусты, В них весь день читают стихи, И поэтому только судя – Симпатичные это люди. Михаил Светлов написал это стихотворение про Ростов много лет назад, но для нашей картины это очень подходит. Люди любят город, они гордятся Патерсоном, выходцами из него: тот был спортсмен, тот – анархист – да, они провинциалы, но они действительно любят, все эти далекие вырвавшиеся люди для них являются примерами. Что касается героя, здесь говорили, что он «никакой». Да, по фильму он никакой и по сути он не разворачивается, но у нас есть две подсказки: фотография на журнальном столике, где он в военной форме, скорее всего, в парадной форме какого-то пехотинца, которая нас отсылает к тому, что он мог пройти какие-то определенные трудности, что повлияло на его мировосприятие. Второе – это сцена в баре, когда он обезоруживает, он ведь действует профессионально. Я увидел очень много самоповторов: и розовый цвет из «Сломанных цветов», и розовая дверь, и розовые цветы, которые растут около дома, и эта линия с цветом, начиная с титров – голубые титры, в понедельнике очень много голубого, голубые рубашки, голубые знаки – голубая линия тянется вдоль понедельника; рэп, который Джармуш вводит в Псе-Призраке; музыкальная составляющая, которая также очень сильно здесь присутствует. Очень многое повторяется. Как говорят, лучшее делается из того, что уже было, учитывая весь опыт, который он накопил и на сегодняшний день он сделал максимум, что мог. 
Денис Адлерберг: Я считаю, что в этом фильме нет самоповторов, а есть некая художественная манифестация его метода, его видение искусства, то, из какого сора рождается его поэзия, как из простой жизни он делает искусство – это об этом, это его поэтика. 
Ольга Джумайло: Маленькое лирическое отступление. Буквально два дня назад я была первый раз на конференции в Твери, ни разу не видела тамошних филологов. И кто-то сказал, мол, у вас замечательная поэтическая школа, и был у вас в Ростове-на-Дону поэт Леонид Григорьян. Великий поэт, на самом деле, ходил по Пушкинской. Мы, ростовчане, его не знаем, как в Патерсоне не знают своего Патерсона. А вот в Твери его знают, его читают. Поэзия – это дело очень штучное, апеллирующее к узкому кругу. Если говорить о поэзии в Штатах, то это исключительно узкая прослойка. Может быть, наши бабушки помнят, как в России собирали в 50-60-х стадионы, сейчас, конечно, ситуация абсолютно другая, но всё равно в нашей культуре поэзию принято уважать. В Америке совсем по-другому – это скорее такой маргинальный сюжет, эти люди, которые пишут стихи, все здесь немного фрики. Я сегодня, может быть, вас немножко удивила тем, что начала с Трампа, но если у нас президент Трамп высказывается о том, что такое «Алиса в Стране Чудес», «Лолита» Набокова или Толстой – это всё очень смешно, он трактует это в непосредственном приложении к жизни, то здесь противоположная тенденция: перед нами те же самые хокку или твиты, но они пытаются выразить некую эмоцию, некое интимное чувство – этой спичкой он хочет зажечь сигарету любимой, он чувствует… 
Игорь Нарижний: Там именно первая сигарета женщины, то есть что-то должно случиться, чтобы она закурила. 
Ольга Джумайло: То есть это всё какой-то другой уровень, понятно, что он бытовой, но вместе с тем он очень интимный. 
Зритель: Многие высказываются, что его стихи, по сути, бессмысленны, похожи на песнь акына. Очень хорошая такая метафора с коробком спичек и отдельными спичками нам это показано в баре. Вот они висят эти отдельные спички, которые смогли выйти из своего коробка абсолютно одинаковых близнецов, каким, собственно, и показан город Патерсон и главный герой как отражение этого города, не зря они одноимённые. У него нет никакой направленности, у него нет ничего, у него есть только здоровое для каждого человека желание самовыражения, творчества. Все мы хотим творчества. И Джармуш, кстати, над этим желанием немного иронизирует, в жене – он стебётся по полной. Человеку нужно самовыражение и она самовыражается в каких-то абсолютно бредовых вещах. И сам Патерсон абсолютно бессмысленный, у него нет направленности. Есть пример с анархистом, который поехал и застрелил короля – у человека был какой-то смысл, человек поехал и ради своих убеждений и идей сделал поступок. Патерсон не способен на поступок. 
Евгений Миронюк: Вопрос такой: а был ли счастлив тот человек, который поехал и застрелил короля? Был ли он счастлив? 
Зритель: Да! 
Евгений Миронюк: То есть он был несчастлив до того, как застрелил короля. А потом после этого поступка вдруг резко стал счастливым? Мое мнение, что Патерсон гораздо счастливее. Не должно происходить ничего неординарного, чтобы было счастье. 
Крики из зала: Он мёртв! Гармонии там нет! 
Ольга Шилина: Я хотела именно об этом и сказать: для того, чтобы быть счастливым, как показал нам режиссёр, совершенно необязательно совершать громкие яркие поступки, не должно быть какого-то конфликта. Главный герой весь фильм абсолютно счастлив в своей банальности, тривиальности, обыденности, в своей повторяемости событий – он каждое утро идет под голубым небом, идет медленно, не торопясь, наслаждается своей жизнью, каждый день повторяет одни и те же ритуалы и пишет об этом, пишет про кружку пива, которая доставляет ему удовольствие после трудного дня, у него есть какие-то чекпоинты, которые приносят ему радость, он их ждет, приходит домой и у него все хорошо. Когда к нему подходит его коллега и начинает жаловаться, он даже его не понимает – это настолько разные взгляды на мир. Одновременно они и работают вместе и живут в одном городе, но настолько у них разные взгляды на всё происходящее, что он не понимает, почему у него всё так плохо, а у меня вроде как всё нормально. 
Зритель: Я хотел бы вернуться к той точке, когда был обозначен конфликт всего фильма про двух главных героев – парня и девушку. Девушка пытается творчески себя реализовать и для этого постоянно придумывает что-то необыкновенное, а Патерсон из своей повседневности рождает искусство. Мне кажется, таким образом Джармуш как великий режиссер отвечает на вопрос, что такое искусство и из чего рождается стихотворение. 
Ольга Джумайло: Это другого рода удивление: это не капкейки, это не то, что понравится всем, не то, что принесет деньги, не то, что станет причиной дальнейшего удовольствия от жизни, например, походы в кино. Она хочет удивлять, она хочет влиться, поехать в Нэшвилл – известная Мекка всех кантри-певцов. С другой стороны, он существует вне публичности: у него нет интернета, планшета, смартфона – он существует сам для себя. В каком-то смысле обидно, что этот блокнотит исчезает, но новый блокнот – это новый день, новые впечатления, таким образом, абсолютная самоценность искусства, которое самоценно здесь и сейчас. 
Зритель: К вопросу о том, где жизнь – вечный вопрос маленького человека, проблемы маленького человека. Вот это и есть жизнь. Базовый уровень, но от него никуда не уйти. Это то, что заботит каждого, как бы мы не хорохорились. Второе: сегодня умер – завтра скажут поэт. Взять Пушкина, например – светило, мерило из мерил – но самое успешное его произведение при его жизни не набрало 3-х тысяч экземпляров. Жизнь как раз в своей текучести, жизнь – это жизнь, и не нужно искать каких-то проблем. 
Ольга Джумайло: Вы обозначили вопрос маленького человека. Для американской культуры и литературы главным мифом является миф об Американской мечте – я должен выбиться в люди, я должен быть успешным. 
Зритель:  Жена постоянно говорит об этом: кантри-певица, мы разбогатеем, я буду знаменитой. 
Ольга Джумайло: Вся философия Джармуша построена на том, чтобы показать маленьких людей, которые в общем-то принципиальные неудачники. 
Зритель: И «Кофе и Сигареты» - это обыденность, но это жизнь. В «Кофе и Сигаретах» мы не спрашиваем, где здесь жизнь, потому что мы понимаем, что это жизнь, почему такие претензии к Патерсону? Человек поехал, убил короля – он был счастлив. Ребята, он умер – и завтра сказали, что он был поэтом. 
Зритель: Жизнь – вы называете это жизнью? Во-первых, вы называете творчеством то, что она разукрашивает занавески, а по мне, так это скука! Она ничем не занимается, человек целый день дома – это даже не самовыражение. Выражаться можно как угодно, но для этого нужно что-то делать. А она всего лишь кисточкой возит по себе – это бесполезный труд, Сизифов труд. Мне, честно говоря, этот съеденный блокнот и не жалко, потому что в нём жизни и не было, это была имитация жизни, бессмысленное существование. Человека делает сам человек – только маленький человек становится маленьким, сделай хоть что-нибудь, хоть шаг, выйди из автобуса, спрыгни с этого водопада, стань Большим человеком – о тебе хоть вспомнят, твою фотографию повесят в пабе. А раз ты ничего не делаешь, то что же ты хочешь-то? 
Наталья Луценко: Если мне в Ростове такой водитель попадётся, ребята, я буду счастлива! Что здесь плохого? Раз Леню Григорьяна вспомнили – врач и поэт, он работал в мединституте, насколько я знаю, и был человеком с ограниченными возможностями, гениальным человеком! И еще вопрос у меня: кто понял к чему эта попытка – круги черные – экспрессии от жены? Круги, белое, черное, постоянная смена полосок – я, честно, вот это не поняла. 
Ольга Джумайло: Мне кажется, Джармуш, действительно, стебётся над собственной черно-белой эстетикой. Очень легко уже стало имитировать стиль Джармуша, то есть как можно снять под Джармуша: снять черно-белое кино, снять с легким налетом мистики и так далее. В данном случае она берет эту черно-белую эстетику и претендует на какое-то «новое слово» в капкейках – здесь такая ирония. Но всё-таки Патерсон относится к ней с любовью и с иронией – там было несколько ситуаций, когда было очевидно, что он свою женщину, конечно, очень любит, но отнюдь не считает её человеком, который знает всё. Но в конечном счёте, должны ли в любви люди растворяться? Может быть, они позволяют друг другу существовать такими, какие они есть? 
Зритель:  Это не любовь, это безразличие! 
Ольга Господарик: Я очень хотела прокомментировать круги и эту метафору, когда его дама рисует совершенно очаровательные монохромные принты. Эстетика каждого кадра настолько прекрасна. Я получала огромное удовольствие от фильма, может быть, потому что это мой первый фильм Джармуша. Эти монохромные принты – это метафора и фон, который подчеркивает идеальную картинку, идеальную картинку каждого утра… Это контраст, это метафора идеальности, которой было очень много, и я получила колоссальное удовольствие. 
Ольга Джумайло: Здесь очевидно противопоставление: рукоделие своего рода, прикладное искусство – то, что она делает в закрытом помещении и то, что он пишет, когда он выходит за пределы, он не пишет в помещении, его лирика не вымученная. Он смотрит на водопад, видит сменяющиеся картины города, вспоминает то, что видел утром – это более естественное творчество. И в его лирике появляются естественные – кроме спичек, пожалуй – вещи, которые связаны с какими-то объектами реальности в их поэтической связи с ними. 
Филипп Филатов: Можно от жены оттолкнуться ещё? Оттолкнуться от того, что она готовит – вы обратили внимание, как он запивает это водой? Мне кажется, это очень интересный посыл режиссёра: то, что делаю я для меня может быть очень творческим. Помните, Остап Бендер сочинил «Я помню чудное мгновенье» и очень расстроился, что это уже было написано «малотиражным» Пушкиным за сто лет до него, но для него это был творческий акт, момент озарения, инсайт. Для жены смешать несочетаемые в кулинарии элементы, накормить мужа, пришедшего с работы – это тоже творческий акт. Здесь поставлена проблема универсально ценного в искусстве, насколько это вообще можно определить. Мы спорим, хороши ли были стихи Патерсона, мне стихи девочки больше всего понравились. С одной стороны, то, что ценно для меня, что я пропустил через себя Уильяма Карлоса Уильямса, и это мой продукт, это изменило мою жизнь, и с другой стороны, то, что может быть ценно в языке и культуре. Здесь элемент большой иронии и самоиронии. Я вспоминаю фильм Жана Люка Годара «Две или три вещи, которые я знаю о ней», где показывается чашка кофе, если вы помните, и как стебётся над самим собой Джармуш, когда он показывает кружку пива. 
Ольга Джумайло: Может, тогда и над Сартром. 
Филипп Филатов: Кстати, Леонид Григорьян был одним из первых переводчиков Камю и Сартра – им Ростов может гордиться. Самоирония: кто-то больше любит кофе, а кто-то пиво, но когда пиво идёт после кофе – в 67-м году был Годар, в 16-м году появился этот фильм – 50 лет прошло, что происходит при таком повторении? Можно ли повторять что-то великое без иронии? Что делает тиражирование с этими великими образами? 
Зритель:  Мы пропустили одного очень важного персонажа – это собака, мне кажется, она там отыгрывает лучше, чем главный герой. Собака, в принципе, повторяет ту же самую ритуальность изо дня в день и совершает некоторые поступки, грубо говоря, самовыражается – и у меня вопрос: чем главный герой отличается от пса? Главный герой, он человек? 
Ольга Джумайло: Вот это большая проблема. Я могу сослаться на какой-нибудь авторитет вроде поэта Уистена Хью Одена? У него есть замечательная строка: в принципе, человек отличается от природы только одним – он задаёт какие-то ненужные вопросы. Эта собака она почти что говорит, она там так рычит. 
Евгений Миронюк: Но эта собака – это часть природы, которая вокруг очень красивая и гармоничная. 
Ольга Джумайло: Я же читала вам стихотворение про пса, помните? 
Зритель:  Кстати, вот ваш стих гораздо более осмыслен, чем всё творчество главного героя. В нём есть конфликт: конфликт мира пса и мира, который его окружает. 
Ольга Джумайло: Типичная европейская категория – должен быть конфликт, должна быть борьба. Когда есть борьба и конфликт согласно Гегелю, есть развитие. Я понимаю, что все мы гегельянцы, и, в конечном счете, должно быть какое-то движение. Но здесь у нас мир немного не связан с движением: против этой тенденции прогрессировать к успеху через борьбу, конфликт, самосовершенствование. Здесь у нас абсолютно восточный взгляд на мир – это совершенно другая концепция. 
Игорь Нарижний: Поскольку мы затронули иронию и непонимание восточного взгляда, в финальной сцене есть очень интересный момент, когда приходит японец и говорит: «Читать поэзию в переводе – это то же самое, что принимать душ в плаще». Мы пытаемся понять американскую поэзию, американского режиссёра, то есть мы сейчас стоим в плаще, нам этого всё равно не понять. И тут режиссёр над всеми нами всё-таки в конце посмеялся: вы думайте, что хотите, но вы всё равно будете в плаще. 
Виктория Нарыжная: У меня просто реплика в ответ гражданину с первого ряда. На самом деле, конечно, наш европейский менталитет все время бунтует, и сидишь на фильме и ждёшь, что хоть что-то произойдёт. Эта монотонность, этот бег стрелок – что-то случится. И, о Боже, в пятницу ломается автобус – самое страшное случается. И как вся публика реагирует, ему задают вопрос: «Там что был страшный огненный шар, взрыв?», «Он мог взорваться, с тобой могло что-то случиться». Конечно, это всё гротеск, и Джармуш всё это с большой долей юмора воспринимает. Наверное, нельзя так серьёзно к этому относиться, но хочется всё время представить рисовода на полях Китая, который выполняет свой труд, и ему в голову не приходит, что должно быть что-то по-другому. Он утром встает в одно и то же время, не смотрит на циферблат, отправляется делать своё дело, трудится до заката, и одно и то же всё время повторяется. Вот эта буддистская философия совершенно здесь приемлема. Я согласна, конечно, хочется всё время, чтобы он куда-то двигался, совершал какие-то поступки, оставил своё имя в веках, хотя бы прыгнув с этого водопада. Сотни миллионов людей живут именно такой жизнью, и Джармуш протягивает руку и говорит: «Да так же тоже может быть». Лора творит, как ребенок, который осваивает этот мир: её никогда этому не учили, и она учится рисовать простейшие принты. Почему черно-белое? Мне кажется, потому что эти две контрастные краски – в языке первыми появляются обозначения цветов «белое» и «черное» – это примитивизм. Её бесконечные черно-белые упражнения – это олицетворение примитивизма этой героини. Но с каким снисхождением и приятием её муж-поэт воспринимает, и позволяет, и даёт этому жить. Наверное, Джармуш призывает нас: «Ребята, хватит умничать! Давайте будем миролюбивы и терпимы ко всему».  Для меня смысл фильма заключен в финальной фразе: «А ты хотел бы рыбой стать?». Человек, мне кажется, видел до этого момента – там была военная форма – какие-то вещи, которые наложили на него отпечаток. На сегодняшний день его показывают абсолютно счастливым, гармоничным, его даже не раздражает эта стойка с почтовым ящиком, которую он постоянно поправляет. На свою немного безумную супругу он реагирует так же спокойно, улыбается, принимает все её чудачества и помогает ей в этом. Человек живёт абсолютно спокойно, гармонично, счастливо и добавляет в свою жизнь краски с помощью своей поэзии. Для него именно в этом смысл, а все остальное – это такая сфера, в которой он плывёт как рыба, по течению. 
Вопрос из зала: А вы хотите себе такого счастья? 
Зритель:  У меня другие ценности. Я увидела, какие могут быть ценности у другого человека. 
Ольга Джумайло: Есть много разных точек зрения на мир: когда мы смотрим Линча, мы становимся Линчем, когда мы смотрим Джармуша, я пытаюсь быть немножечко Джармушем, то есть смотреть с его точки зрения. Ещё несколько лет назад, задолго до того, как он снял этот фильм, Джармуш высказался о своём желании: если бы ему предложили все богатства мира, всё, что только возможно, чтобы он снял фильм о каком-нибудь японском императоре, он бы отказался и лучше бы снял фильм о человеке, гуляющем со своей собакой. Поразительно, что он-таки снял такой фильм! Он хотел снять фильм про человека, который каждый день гуляет со своей собакой, потому что для него именно это представляет событийность, а не жизнь великого японского императора. Всем спасибо!