Аустерлиц. Сергей Лозница.

Обсуждение Ольги Джумайло
07.06.2017 Театр 18+
Зритель: Я, наверное, задам немой вопрос большинства – с каких пор нарезка кадров с туристами стала называться фильмом? 
Евгений Миронюк: Это эксперимент в данном случае. И мы тоже часть этого эксперимента, мне так кажется. 
Зритель: Вопрос глубже, Евгений. Вспомните «Покровские ворота». Лева спрашивает: «Савва, а тебе зачем это нужно?». Какая этическая и эстетическая ценность есть в этой работе? И по какому критерию фильм получил награду? Он вызывает катарсис? Не вызывает. Он представляет документальный интерес? Я этой проблемой профессионально занимался – для меня не представляет. Совершенно. Не трогает. О чём он? Вот этих «толстожопых» я видел и в Альгамбре и в Ангкор-Вате, но это нормальная ситуация. Нравственная «толстожопость» – это нормальная ситуация. Такая же нормальная, как то, что сейчас насилие стало предметом консюмеризма – оно хорошо продаётся. Он хотел показать, по ком звонит колокол – он звонит по вам? Тоже такого ощущения не возникает вообще. 
Евгений Миронюк: Кстати, а возник вопрос: а имеют ли право такие места существовать вообще?
Зритель: Мне кажется, у человека с нормальной психикой это не вызывает интереса. Пошли бы вы на экскурсию в бывший концентрационный лагерь? 
Евгений Миронюк: Вы знаете, нет, но я вспомнил в один момент экскурсию из своего детства. Лет в 12 я был в Волгограде и видел мемориал «Родина-мать», дом Павлова и так далее. Мне сейчас показалось, что люди были примерно такие же, хотя это был 80-й год. То есть все по-разному это воспринимали. То, что там происходило – это страшная трагедия, не менее страшная, чем то, что мы сейчас увидели. 
Зритель: Всегда, когда есть работа с местами памяти, не обойтись без некой симплификации, упрощения. Важно другое. Здесь выделяются обрывки речи экскурсоводов, и в одном из последних как раз-таки произносится: «Я не знаю, реально ли здесь работал этот крематорий, но у вас должно сформироваться своё мнение по этому поводу» – и это самое важное. Любое создание мемориала так или иначе упрощает ситуацию, то есть убирает из неё всю её сложность и противоречивость, и от этого – мощь в исторической перспективе. Это некий один взгляд, но при этом для человека, который может рассуждать, этот маленький крючок будет не рамками, а открытием дальнейших горизонтов. 
Ольга Джумайло: Сложная ситуация. Может быть, фильм действительно покажется безыскусным в этой нарезке. Но мне, например, кажется, что эпизоды, когда впервые появляется крупный план, в кино всегда не случайны – всё время была масса, они все время идут-идут-идут, как будто бы бессмысленно, они даже не сосредотачиваются, для них важно просто присутствовать, пройти через этот маршрут. Но там было три эпизода крупного плана, насколько я помню. Первый – молодая девушка, которая что-то читала и мы видим по её лицу, что она ошеломлена. Мы не знаем, что она читала, но видим, что это её затрагивало. Потом женщина в возрасте и современная девушка в очках. Для меня это был, конечно, не катарсис, но момент, который меняет понимание того, что перед нами просто масса. Может быть, до кого-то и достучался этот мемориал. Наверное, одно из самых страшных впечатлений моего детства – это фильм «Необыкновенный фашизм». Один из самых страшных фильмов. В нём абсолютно не было людей, жуткие кадры оставленного места. А здесь Лозница показывает, насколько это пошло, когда такое место превращается в туристическую дестинацию. Не знаю, может быть, я просто глупо верю, что до кого-то можно донести эту информацию. По поводу вопроса про нарезку кадров – очень много экспериментального кино снимается именно так. Один из самых трогательных фильмов, который я когда-либо видела, – это «Старше на 10 минут». Вы знаете, что бобина имела возможность быть показанной только в течение 10 минут без склейки. Герц Франк, латвийский режиссёр, снимал ребёнка в кукольном театре. Всего 10 минут. И за все эти 10 минут на лице 5-летнего ребёнка были видны все эмоции – он смотрел, видимо, кукольное представление, сострадал, плакал и так далее. Что это – документальный фильм или художественный? Проникновенный или просто он поставил и включил на 10 минут плёнку? Очень сложный вопрос – в какой-то же момент Лозница резал, в какой-то момент он клеил. В начале и конце он показывает эти ворота, как люди заходят и выходят. В начале абсолютно райский план с зеленью, куда люди приезжают погулять, в том числе с колясочкой. Мне кажется, там есть всё-таки монтаж, который создаёт особое представление. Затянуты, может, эти кадры. Показывают как раз-таки усталость, бессмысленность, от который и мы устаём, видя как люди входят, ходят и выходят. Но в какой-то момент он выхватывает вещи… 
Зритель: Знаете, у меня к этим людям, которые были на экране, нет никаких претензий. Они зачем-то пришли в это место и с чем-то ушли из него. То, что они себя так ведут… Один из наших историков сказал: «Мы в Европе не можем шагу ступить, чтобы не споткнуться о могилу». Во-вторых, переживание – это интимный момент, и в толпе мы ведём себя по-другому, мы не выражаем этих чувств. Ни одному из этих людей не был задан прямой вопрос, и ни от одного не был получен откровенный ответ. Поэтому всё это фон для того, чтобы мы о чём-то рассуждали и подумали, а не упрёк этим людям. Всё-таки они пришли сюда. 
Евгений Миронюк: То есть это один из тех фильмов, где мы являемся частью происходящего? И больше, наверное, наше мнение важно, чем то, что происходит на экране. 
Зритель: Я читала об этом фильме, и перед началом мне было интересно, буду ли я осуждать этих людей. Я хочу сказать, что совершенно нет этого. Наоборот, было такое чувство, что мы не знаем, зачем они приехали – у них могли погибнуть родные… 
Ольга Джумайло: Да, это моя личная претензия к Лознице. 
Зритель: Мне почему-то показалось, что он не осуждает. 
Ольга Джумайло: Ну, я надеюсь. 
Зритель: Вы говорили, они не знают, что их снимают. Но там камера открыто стоит, и даже в конце парень в неё машет. Может быть, за ней нет человека, но тем не менее некоторые смотрят прямо в камеру. 
Ольга Джумайло: Я так понимаю, что снимали они несколько месяцев и разных местах. По крайней мере, утверждалось, что снимали скрыто. 
Зритель: Мне показалось, что нет. И это ещё раз плюс ему, что он не снимает скрыто. 
Ольга Джумайло: Может быть, частично. 
Зритель: В некоторых кадрах были одни и те же люди. Вот они заходят, потом на пикнике сидят. 
Зритель: Ну, это уже при монтаже. Он же одновременно по всей территории лагеря снимал. 
Ольга Джумайло: По разным. По-моему, 5 или 6 лагерей. Аушвиц, Биркенау… 
Зритель: Это только немецкие лагеря, Аушвица и Биркенау там нет. Там Бухенвальд, Маутхаузен – только на территории Германии. 
Зритель: Мне бы хотелось высказать своё мнение по поводу жанровой или формальной характеристики этого фильма. Мне кажется, он вполне вписывается в достаточно актуальную современную тенденцию работы с документом, поскольку всё чаще и чаще появляются такие произведения. Даже Светлана Алексиевич была отмечена Нобелевской премией, ведь её тексты – это тоже работа с документом. И прежде всего, это работы на стыке документалистики и художественной литературы, а в данном случае – художественного кино. Автор работает с документом, но тем не менее его авторский вклад виден в этом произведении, поэтому не совсем уместно говорить о том, что это просто документалистика – это по-своему авторская подача, и в этом есть своя семантика. Алексиевич (её известные книги: «Цинковые мальчики», «Время секонд хэнд», она работала журналисткой в Чечне, писала про войну, про Афганистан), которая работала с людьми, прошедшими Вторую мировую войну, работает с голосами людей, с личными воспоминаниями, то есть она даёт услышать много сольных, одиночных голосов. В отличие от Алексиевич здесь режиссёр очень сильно абстрагируется от каждого в индивидуальности и показывает толпу. Переходя к формальным вещам, интересно, что как таковая операторская работа здесь сведена к минимуму, но тем не менее на фоне этого минимума те вещи, которые есть, становятся наиболее выразительными. Мне бросилось в глаза… Может быть, это сделано не специально, но учитывая то количество материала, которое было отснято, думаю, в этом есть какая-то концепция. На многих людях, особенно в начале, когда они подходили близко к камере, размывался фокус – мне кажется, в этом есть свой смысл. Режиссёр сначала показывал толпу, а как только люди начали выделяться – они размывались. Постепенно с ходом фильма это размытие начинает исчезать. Точно так же количество людей в кадре становится меньше, и в итоге доходит до одного. Подводя итог, мне кажется, что этот фильм не только о высмеивании культурных феноменов, клише, которыми грешат современные люди, но это действительно такая виртуальная экскурсия по этому музею, при этом не показывающая никаких «достопримечательностей», поскольку мы видим, как эти люди входят туда, некоторые из них начинают менять своё мнение, мы видим их эмоции без их слов. Мне кажется, это достаточно тонкая работа. 
Ольга Джумайло: Можно я поговорю немного о других вещах, чтобы как-то поменять фокус. Отсутствие голосов и звука тоже значимо. Представьте, там такое количество людей погибло, туристы ходят по праху этих людей – это страшно. Нельзя назвать это место местом памяти – это место страшного заклания, страшного преступления. Если вдруг на секунду представить, как души эти видят, как толпы людей приходят, и думают, почему они фотографируются, зачем они пришли в то место, где так много людей страдало? Их мечта была вырваться оттуда. Я согласна со всем, что мы только что говорили, но мне всегда интересны разные точки зрения. 
Зритель: Тут есть и другая сторона – люди туда приходят не просто, чтобы побыть там, а, может быть, кто-то приходит с целью почтить память погибших. Показать, что они их помнят. Да, они уходят оттуда радостные, счастливые. Они погрузились в эту атмосферу мрака, смерти, там даже произносилась фраза о том, что ощущается запах смерти. Но они выходят оттуда живыми и понимают, что вырвались оттуда. 
Ольга Джумайло: Здесь своего рода парадокс. Вспомним знаменитую фразу Адорно: «Не может быть поэзии после Холокоста». То есть после того, что случилось во Вторую мировую, уже как-то трудно верить в гуманизм, радость, счастье, надежды. Но мы видели через чистое погружение, что люди выходят оттуда с желанием жить, даже без особой скорби на лице, будто бы вырвавшись. То есть здесь тоже двояко. Мы посмотрели фильм «Список Шиндлера» и идём веселиться, но в этом, наверное, где-то и природа человека, что жизнь продолжается. Но она двояка, здесь этически есть вещь, которая сомнительна. Евгений Миронюк: Я хочу сказать, что и структурно так получается – это размытие в начале, а потом очень чёткие лица в конце фильма, и действительно люди выходят оттуда счастливыми. То есть это «путешествие», переживание того, что было, независимо от того, почему они туда приехали. Бессмысленность всего происходящего в начале получается очень чётко аргументированной в конце, когда люди выходят оттуда пережившими. 
Зритель: Они за этим туда и приезжают, чтобы окунуться в эту атмосферу. 
Евгений Миронюк: Они, наверное, по разным причинам приезжают, но сам фильм структурно подчёркивает то, что я сказал. 
Ольга Джумайло: Судя по тому, что Лозница говорит, он как раз по этому поводу переживает, что фильм будет воспринят, как будто бы это чисто туристический эксперимент. 
Евгений Миронюк: Я никогда не верю режиссёру! 
Ольга Джумайло: Он достаточно строг к этим туристам. Я так рада, что мы с ними себя если не соотносим, то хотя бы пытаемся понять в отличие от режиссёра. Здесь есть такой режиссёрский снобизм, когда все остальные – это толпа, и он не может представить, что кто-то может переживать что-то индивидуальное и чувствовать. Многие великие режиссёры считают, что все вокруг – это не более, чем потребительское общество. Мне кажется, здесь он немного «передерживает» свою грусть-тоску-критику. В сущности, он показывает место, куда постоянно идут люди и идут группами. Если мы представляем, что там было в те страшные времена – это тоже были группы, люди туда шли, это были тела и так далее. Он выстраивает этот ряд в страшную вещь, и какой-нибудь литературовед мог бы сделать обобщение, сказав, что они находятся в концентрационном лагере поп-культуры, которая их влечёт туда. Но понятно, что это тоже где-то передёргивание. 
Зритель: Ну извините, селфи на костях… И как фотографироваться на фоне костей и праха, я вообще не понимаю. 
Ольга Джумайло: Совершенно верно. А на фоне печи? Или столб? 
Зритель: Люди, привыкшие к селфи, уже даже не видят границу, где это допустимо, а где просто даже неприятно будет смотреть на эту фотографию. 
Ольга Джумайло: Конечно. И хлопают они, когда показывают места, где проводились страшные медицинские эксперименты. Например, из того, что я помню, экспериментировали с цветом глаз – чтоб превращать в голубоглазых, шприцом вкалывали синий пигмент. 
Зритель: В рамках создания арийской расы. Но дело в том, что, с другой стороны, благодаря их экспериментам, возникла основная масса медицинских знаний о воздействии низких температур на человека. 
Ольга Джумайло: Да, и целый ряд был экспериментов, связанных с евгеникой. 
Евгений Миронюк: Так эксперименты везде проводились. 
Зритель: Понимаете, не надо думать о людях лучше, чем они есть. Вот я в 2004 году разговаривал с преподавателем истории России у себя в родном РГУ на юрфаке, и она говорит: «Вы знаете, самый сложный период, который сдают наши студенты?». Я выказал своё предположение, а она говорит: «Великая Отечественная». Я говорю: «Да ну, бросьте!» – «Представьте, что мы делаем: мы собираем весь поток, ведём в кинотеатр, договариваемся с администрацией и показываем всему потоку «Иди и смотри», и только после этого что-то меняется». Дети уже далеки от этого. Мы – дети детей войны, для нас это норма, у нас уже совершенно другие вопросы возникают. Нам интереснее, допустим, почему колонну в Змиевскую балку вели преимущественно коллаборационисты, а не айнзацкоманда? Почему поменялось отношение за такое короткое время? Почему люди не бежали, хотя такая возможность была? Мы пытаемся думать об обывателе лучше, чем он есть, причём себя причисляя к нему. Но на самом деле такая реакция обывателя сейчас стала нормой, и с этим уже нельзя ничего поделать. Сравнивать это, допустим, с «У войны не женское лицо» по силе художественного высказывания по меньшей мере некорректно. Этот продукт должен переворачивать сознание, а он этого не делает. Он должен доводить до состояния истерии. Лучше посмотреть тогда «Сын Саула» Ласло Немеша – лучше тогда художественное произведение смотреть. Основная задача подобных вещей – переворачивать эмоционально, а эмоционально это не трогает никоим образом. 
Ольга Джумайло: Эмоционально не трогает, потому что здесь отчасти отсутствие эмоций в кадре – никто не падает в обморок от истории, никто не плачет. Я объясняю это тем, что он достаточно жёстко бьёт в массу, в потребителя. В самом начале человек с палочкой очень долго снимал это помещение – неужели он будет это смотреть? Или фото на фоне позорного столба? Даже если это в шутку, это ещё хуже! При этом обратите внимание, как много было пожилых людей тоже с айпэдами, тоже оголённые и так далее. Где-то это можно назвать тисками современной культуры. Конечно, мне бы не хотелось, чтобы мы причисляли себя к этим людям, но они делают подобное поведение привычным. Эта привычность посещения подобного рода мест, наверное, вызывает самое большое опасение Лозницы – как легко привыкнуть к чему-то, что происходит постоянно. 
Зритель: А куда деваться? Ведь мы живём дальше, жизнь продолжается. 
Зритель: И всё-таки обратимся к нам – мы так же привычно ходим вблизи захоронений. Все наши парки расположены на месте кладбищ. Мы проходим по Пушкинской – напротив парка Горького висит табличка «Здесь жила Сабина Шпильрейн». Кто такая Сабина Шпильрейн? Жила еврейская семья здесь, и у них одна из детей, девочка была психически больной. Они её возили к лучшим врачам в Москву, а потом узнали, что есть такой доктор Фрейд. Ей стало лучше, она из пациентки стала ученицей. Фрейда или Юнга. Существует даже анекдот, что они поспорили из-за неё как из-за любовницы. Она написала прекрасную работу о деструкции, что в любом организме в конечном счёте наступает пора, когда он может распасться. В Москве психоанализ тоже стал набирать популярность, она приехала в Москву преподавать. Потом на закат пошёл психоанализ, и она вернулась сюда, в Ростов и работала в школе, кажется, преподавала биологию. Когда пришли немцы, она не сбежала, хотя и говорили, что к евреям относятся плохо. Она, возможно, не верила, потому что она была в Германии среди образованных, грамотных людей. Она не ушла ни в первый раз, ни во второй. Второй раз вышел в приказ, в котором говорилось, что в связи с тем, что местное население очень плохо относится к евреям, мы ведём их в безопасное место. И вот евреи собрались, в том числе и Сабина, пришли, их построили на Будённовском и колонной двинулись, и эта колонна ушла неизвестно куда. Потом уже в 60-е годы проводили работы в Змиёвской балке, копнули – а там труп на трупе, тогда сделали этот мемориал. В то время евреев уничтожали просто за то, что еврей. Так же как цыган, психически больных, тех, кто просил милостыню. Это неприятно, но я скажу, потому что без этого мы не понимаем историю. Процесс был такой: у них отбирали вещи, раздевали догола, женщин обязательно стригли (волосы потом использовались для канатов на подводных лодках). Когда их расстреливали, стояли, в том числе, и наши военнопленные, которые хотели жить. Им тоже давали винтовку, и они тоже стреляли. Если кто-то сомневался, его толкали и винтовку передавали следующему. 
Зритель: Когда я смотрела этот фильм, я вспомнила, как создавалась повесть «Один день Ивана Денисовича». Замысел возник в сталинском лагере, Солженицын хотел создать памятник сталинским репрессиям, описав день от и до. Вспомнила реакцию на эту повесть своих школьников, которые сказали, что это скучно. Я ответила, что это же не развлекательный жанр, это памятник. Мне было очень тяжело погрузить их в такое состояние, чтобы они могли это вообще прочесть. Удалось мне это только тогда, когда я сказала: «А давайте вспомним те времена, когда организм ваш выживал – болезни, какие-то другие тяжёлые ситуации, как оттуда вы на это смотрели, что происходило?». И только тогда нам удалось погрузиться и из этого выживания на инстинктивном уровне об этих инстинктах узнать что-то и проникнуться. Но я немного о другом: если Солженицын создавал памятник того, как это было, то здесь такой памятник «А что было 80 лет спустя после этих событий». Это свидетельство общества, как всё быльём поросло. То, что люди не понимают, происходит потому, что они уже не родственники ближайшие, не дочери, не сыновья. Этот жест, который многим показался циничным, когда парень подходит к столбу и поднимает руки – это такой естественный жест, человека который на автомате хочет понять, а что же это такое. Я работаю с молодёжью, и они просто не понимают. С какой-то стороны, это хорошо, потому что уровень травм сейчас другой с обществом, которое помешано на безопасности, уважении и так далее. Это оторванность, которую я бы не назвала пошлостью или толстокожестью. Ещё были наблюдения по поводу фотографирования – люди не могут погрузиться в скорбь и тотчас же её фотографируют. Дело в том, что наше общество устроено так, что многие люди точно так же не могут погрузиться в радость, медитативность, созерцательность, любовь и тотчас же это все запечатлевают.
Евгений Миронюк: То есть это получается такой метод восприятия – поведение около столба и так далее?
Зритель: Да, это просто метод восприятия. Импульс этот оборванный. Я думаю, что что-то такое они почувствовали – общую скорбь этого места, печаль, трагедию, но опять же – схема оборванного импульса. Люди просто не проживают это мгновение.
Евгений Миронюк: Возникает такой вопрос – а как долго вообще нужно скорбеть? Сколько пройдёт времени, когда забудется весь этот ужас и кошмар, или это будет всегда? Или, возможно, раньше это забывалось, потому что никак не фиксировалось? Сейчас средства фиксирования настолько развиты, что это, наверное, будет существовать всегда. 
Зритель: Был такой замечательный кадр, когда девушка в очках что-то читала. Был крупный план – девушка в очках, а по диагонали бегал парень и всё фотографировал. Мне кажется, в этом кадре заключён символический диапазон того, как на это можно реагировать. 
Ольга Джумайло: Мне показалось, что Лозница всё-таки не очень милосерден к людям, которые туда пришли. Не знаю, сознательно или бессознательно, но он фокусировал внимание на каких-то физических вещах. Например, многие идут под зонтиками, едят. Но с другой стороны, мы понимаем, что это всё естественно. Он очень хорошо противопоставляет невозможность существования в одном и том же месте двух принципиально разных режимов жизни – ему кажется, я так предполагаю, что есть места, которые должны быть оставлены или хотя бы в каком-то ограниченном варианте быть представлены.
Зритель: Но ведь это всё разрешено там делать, нет каких-то ограничений. 
Евгений Миронюк: Кстати, я тоже подумал о том, что у нас в ряде музеев запрещено фотографировать красивые вещи. А здесь место скорби, но фотографировать можно. 
Ольга Джумайло: В некоторые рестораны нельзя прийти в шортах, а сюда можно. Человек должен понимать. Я говорила уже, что есть люди, находящиеся без сознания. Человек в сознании, наверное, не пойдёт в таких специфических майках, которые мы видели. Я не осуждаю детей. На мой взгляд, перед нами инфантилизация современного человека. Когда мой сын, не помню, в каком возрасте, надел на день рождения 90-летней бабушки майку с черепом… Конечно, с одной стороны, смешно, но я понимала, что это хоть и ребёнок, но, наверное, нужно переодеться. Но это ребёнок, а здесь часто показаны взрослые в ситуации инфантильности с желанием сделать селфи или что-то съесть. Мы понимаем, что современная культура более свободна, но, видимо, нет внутреннего ощущения того, что это место скорби, место, где находится прах такого количества людей. Мы ещё не обсудили важную тему, которая связана с конвейерностью. Дело в том, что все концентрационные лагеря очень тщательно продумывались: мощность печей, сколько они могут потребить тел, как отстроить архитектуру, чтобы люди не паниковали, как упростить этот процесс, чтобы не поднимать панику и, соответственно, уничтожать больше людей. Подобная конвейерность здесь также показана – современная консюмеристская культура ведь тоже конвейерная. Люди, которые идут-идут-идут, как будто бы на конвейере, но теперь уже масскульта. Немного страшновато становилось от этой идеи. Есть такая метафора: «Концентрационный лагерь – это автобан в смерть», то есть очень техничный, быстрый способ уничтожения. Поразительно, как они высчитывали количество газа Циклона Б – всё продумали, как сейчас бы сказали, всё было очень «эргономично». На мой взгляд, фильм не безнадёжен, даже в художественном плане. Он находится где-то на границе между документальным и художественным.
Зритель: Я видел десятки фото-проектов на эту тему, и мне показалось, что Лозница её не раскрыл. Есть фото-проекты на тему того, как сейчас выглядят концлагеря, на тему конвейера, с десяток разных проектов. У Лозницы было несколько попыток раскрыть тему – сцена с девочкой, несколько крупных планов, очень сильная концовка, когда вся толпа выходит – и тишина. Но очень многое можно было бы просто вырезать – можно было снять меньше часа, и он был бы более эмоциональный. Есть сцены, где они в две двери постоянно заходили-выходили – это было очень красиво. 
Евгений Миронюк: Кстати, в свете проекции этой конвейерности фраза «Труд освобождает» смотрится очень страшно. Очень страшно в применении к нашему современному дню. 
Зритель: Надо сказать, что фильм больше созерцательный и обращённый к зрителю, который должен подумать, что бы он ощущал, находясь в этом месте. Несколько лет назад была история с дневниками Анны Франк, когда Джастин Бибер написал что-то вроде: «Кайф было бы там побыть, надеюсь, она будет моей поклонницей». Весь Интернет обсуждал эту ситуацию, как же он мог так поступить. И сейчас мы видим, как люди приходят в концлагеря и чувствуют себя совершенно спокойно, не чувствуют скорби. 
Ольга Джумайло: Да, то есть вроде как и криминала не много, но при этом общий тонус – нулевая степень задействованности. Я думаю, что он всё-таки немного ошибается, что не все приходят с нулевой степенью задействованности. И выходят. Мне кажется, это слишком жестоко в отношении абсолютно всех. 
Зритель: Мне кажется, здесь важно, что эмоции появляются именно на крупных планах, где люди показаны индивидуально. Это о том, что массовое всегда страшно – именно в массовом формате убивали, именно в массовом варианте родился фашизм. 
Зритель: И масса – это всегда равнодушие. Видимо, и Гитлер был избран от равнодушия и незаинтересованности. 
Ольга Джумайло: Здесь же есть ещё момент – очень цинический момент – причастности к каким-то культовым вещам: «а что такое Холокост?», «Давай поедем, посмотрим, сфотографируемся», «А я там был» – ведь всё так же этот феномен селебрити и харизмы был и у Гитлера. Получается, что мы можем привлечь людей ко всему, чему угодно – это если смотреть с политических позиций на Лозницу, который очень откровенен в своих политических взглядах. Конечно, его пугает толпа и манипуляция этой толпой.
Зритель: Интересно ещё, что он выбрал фрагменты с английским языком и с испанским. 
Зритель: Скорее всего, здесь работает тот факт, что испанский – это ещё и язык Латинской Америки, а большинство нацистских преступников бежало именно туда. Из зала: Там и немецкий был, и итальянский… 
Ольга Джумайло: Мне кажется, показана просто такая интернациональная масса. 
Зритель: Но важно, что единственные языки, которые звучат с субтитрами, – это американский английский и испанский. 
Зритель: Можно маленький вопрос – почему называется Аустерлиц? 
Ольга Джумайло: Это отсылка к роману Зебальда, который написал большое количество произведений о Холокосте. У него есть роман «Аустерлиц», где главное героя зовут Аустерлиц, и роман тоже о памяти. То есть здесь косвенная отсылка к памяти, что от неё остаётся. Оказывается, что остаётся музей, в котором можно просто походить. Я думаю, Лозница всё-таки достаточно жёстко относится к этой современной туристической индустрии. Но надежда появляется вместе с появлением крупных планов, поэтому, мне кажется, всё-таки режиссёр хороший, он не делает нам какую-то агитку или анти-агитку, а просто заставляет нас задуматься. 
Евгений Миронюк: Спасибо всем!