Аустерлиц. Сергей Лозница.

Лекция Ольги Джумайло
07.06.2017 Театр 18+
Ольга Джумайло:  Я не буду посвящать вас в атмосферу этого фильма – мне бы хотелось скорее поговорить о контексте, который связан с проблемой популяризации Холокоста. Я думаю, все вы читали, о чём этот фильм. Он документальный, снят Лозницей, взял приз Венецианского кинофестиваля, очень нашумевший, высоко оцененный кинокритиками и развивающий тему коммодификации, популяризации, коммерциализации болезненной истории 20 века и, в частности, Холокоста. Холокост становится своего рода брендовым именем. Именно этот цинический контекст 20 века, когда самая страшная трагедия становится предметом такой смешанной реакции публики, как интерес, любопытство и одновременно частью туристической индустрии, является скорее не атмосферой фильма, а, наверное, предметом для размышления.
Конечно, фильм Лозницы лично у меня вызвал сложное впечатление – он и рассчитан на то, чтобы принципиально не предлагать никакой авторской оценки. Дело в том, что фильм снят вообще без какого-либо комментария, то есть он не фокусирует внимание на «правильном» прочтении. Такая серия «No comments», как бывает иногда на EuroNews, когда нам показывают какую-то картинку – думайте сами, развивайте критическое мышление. Фильм намеренно снят скрытой камерой – в этом есть нечто меня, например, смущающее, потому что туристы или посетители Музея Холокоста не знают о том, что их снимают. Мы видим статичные достаточно долгие кадры, массу людей, которые посещают этот музей – собственно в слове «масса» и есть главная тревога нашего режиссёра. Если Звягинцев боится передаваемой из поколения в поколение какой-то страшной болезни под названием «Нелюбовь», нелюбовь к своим детям – страшная порча, которая поразила род людской, то Лозница боится другого. Его опасения, конечно, имеют место быть, потому что всё началось в 20 веке, и непосредственно история концентрационных лагерей в Германии связана с феноменом толпы, с феноменом растворения в толпе и невозможности сопротивляться этому духу толпы. 
Можно сказать, что безоценочность в этом фильме, который преподносится как документальный, на мой взгляд, мнимая. Мы понимаем, что всегда есть монтаж, начало и конец фильма, эпизодов, выборка эпизодов, некий звукоряд, несмотря на то, что там почти нет слов, но есть фрагменты речи экскурсоводов и туристов. Мы слышим в основном английскую речь и понимаем, что большинство туристов – американцы, что тоже важно. Важно понять, что Лозница снимал в нескольких лагерях. У нас остаётся впечатление, что перед нами один летний день от рассвета до заката, но на самом деле это не так. Есть ли здесь сатира? Безусловно, нет. Но и безоценочным фильм не назовёшь. 
Конечно, положение камеры фиксирует массу, которая поддаётся идеологическому манипулированию – к этой теме Лозница уже неоднократно подходил, и вы знаете, что его политическая позиция у многих вызывает неоднозначную оценку. Масса – это масса потребителей, современного и «усредненного» европейца или американца, который ждёт развлечений, отдыха, фана и, в сущности, посещая концентрационные лагеря, превращённые в музеи на территории Германии, рассматривает это посещение как возможность провести время, в хороший летний день оказаться в парке. Обратите внимание, что в начале и конце фильма возникает коляска с ребёнком, возникают образы семей, сцены, когда мы понимаем, что люди хотят быть ближе, солнце, оголённые тела, пляжный вид. Адское пространство в какой-то момент становится потенциально идиллическим. Ад становится раем. 

Удивляют майки, на которых написано не то, что пристало быть написано в этом месте, например, «Cool story, Bro» – конечно, это очевидная выборка Лозницы, ведь он мог выбрать любые другие эпизоды. И мы задаёмся вопросом – откуда всё это? Конечно, Лозница апеллирует к нашему пониманию того, что вообще происходит в культуре. Если мы посещаем музей, то мы понимаем, что в любом музее обязательно будет кафетерий, туалет, книжный магазин, возможность «зачекиниться» в этом месте и так далее. Именно такая практика, уже хорошо отработанная у туристов, становится повседневной формой пребывания в этом музее. Современные музеи – это музеи модные. В модных музеях нам позволяется что-то пощупать, что-то смастерить, принять участие в каком-то эксперименте – такой интерактив исключительно поощряется. Мы понимаем, что во многом реакция туристов, которые хотят заглянуть в печи, где сжигали людей, посмотреть на пепел, зайти в то или иное помещение, сфотографироваться возле столба, на котором вешали людей – это отчасти форма привычного обращения с музейными экспонатами в музейном пространстве. Беда в том, что это не обычный музей, это другой музей, перед нами совершенно другие экспонаты – и это вовсе не экспонаты. Здесь даже экскурсоводы находятся в сложном положении – они не могут рассказать привычные анекдоты, а туристы, естественно, скучают. Этот конфликт привычных культурных форм поведения человека в современном развлекательном пространстве, где тебя обучают, при этом что-то рассказывая и одновременно развлекая, оказывается привычным для туристов, которые, по-видимому, не осознают, что они находятся в месте, где подобное поведение недостойно. Беда в том, насколько повальна эта ситуация бессознательного обращения абсолютно со всем. Насколько мы точно знаем, как и где себя вести? Всегда ли вы можете сказать, что люди не будут на вас коситься, если вы не будете хлопать на балете, например? Все хлопают, и нам кажется это вполне нормальным. Все фотографируются рядом с воротами в концентрационный лагерь – почему бы и нам не сфотографироваться? Здесь эта власть толпы вездесуща. 

Откуда мы знаем, как себя вести? Естественно, из медиа. Немаловажно пояснить американский контекст – мы слышим английскую речь и предполагаем, что многие туристы – американцы. Здесь очень странная парадоксальная штука – американцы знают о Холокосте из медиа, ничего подобного у них не было. Каждый американец знает, что такое Холокост – я специально читала об этом, увлекаюсь таким жанром, как holocaust novel (романы о Холокосте), и на эту тему написано большое количество романов. То есть американцы хорошо осведомлены о том, что такое Холокост, но знают об этом, естественно, из медиа.

Немного истории: большим медиа-событием в 50-е годы стало появление на американских телеэкранах скандального процесса над Адольфом Эйхманом. Все американцы следили за этим процессом по телевидению. Он предстал в качестве свидетельства, изустного, необезличенного свидетельства о страшных событиях, которые происходили в Европе. Во многом это свидетельство противопоставлялось скучной истории из учебников, скучному знанию, к которому рядовой американец относится с большим сомнением. 

Закрепил эту тенденцию знаменитый Нобелевский лауреат Эли Визель, который прославился своим романом «Night» («Ночь») о Холокосте. Затем он писал бесчисленное количество рецензий, эссе, романов и стал исключительно популярной фигурой в американском, в том числе интеллектуальном, истеблишменте. И он ввёл эту тему, которая была обсуждаема, признана – опять-таки в Советском Союзе мы не знали такого слова, по крайней мере в 70-х, а американцы были вполне об этом осведомлены, несмотря на то, что они это не пережили. Но вновь здесь присутствовал медиа-компонент – Эли Визел сказал: «Греки придумали трагедию, римляне – послание, гении Возрождения – сонет, а наше поколение оставило новую литературу, литературу свидетельств – литературу о Холокосте». Объявляя немощь всякого исторического знания в отношении Холокоста, Эли Визел говорит: «Нужно слушать и слышать свидетелей». Нужно видеть воочию. Эта тенденция всё больше и больше занимает американские медиа, появляется огромное количество фильмов. Причём хороших фильмов, в частности, все мы любим «Список Шиндлера» или «Чтец», но и они в каком-то смысле находятся под подозрением, эксплуатируя тему Холокоста. Конечно, перед нами своего рода коммерциализация этого свидетельства – пространство концентрационного лагеря становится местом, где вы можете как будто прикоснуться: увидеть сложенную одежду, собранные детские одежды, которые не могут не тронуть человека, который сталкивается с этим непосредственным, личным опытом в такого рода музеях. 

Лозница по этому поводу пишет: «Лучший мемориал, который я видел, – это Берген-Бельзен, там есть только холмики на местах, где были бараки, архивные фотографии, сделанные в первые дни после освобождения лагеря, музей и памятник, маленький храм, и все. Там не воссоздан Диснейленд, не сохранены крематории, весь этот ужас. Я вообще не понимаю, зачем это сохранять и зачем на это смотреть. Как-то вы следите, выщипываете кустики вокруг места уничтожения, подмазываете… плитка упала, вы назад эту плиточку. Есть что-то инфернальное во всем этом». То есть поддерживать во времени места, в которых совершались изуверства, подновлять их, белить фасады, чтобы они выглядели более презентабельно, кажется ему циничным и некорректным в отношении памяти. 

Конечно, мы говорим о том, что происходит своего рода профанирование в культуре для масс. Есть очень любопытное исследование 2011 года Анны Роте, которое называется «Popular Trauma» («Популярная Травма») и посвящено популяризации травмы в современной культуре. Заголовок введения называется «Опра в Аушвице» – это знаменитая американская телеведущая, одна из самых богатых женщин, на которую ориентируются очень многие, и она действительно отправилась в Аушвиц, провела ряд репортажей, поделилась какими-то своими впечатлениями. Этот выход в поп-культуру, в культуру для масс и в культуру, где эмоции, травма становятся поводом для такого эстетизированного удовольствия для человека, который живёт в сытой Америке. Собственно инструментализация Холокоста становится здесь объектом внимания того же Лозницы – вопрошание об этических аспектах популяризации травмы, тем более травмы апроприированной коммерцией. 

Необходимо отметить, что такой подход направлен не на сугубо американских туристов – здесь есть туристы со всей Европы, боюсь, что и многие из нас, если бы там оказались, вполне могли бы попасть в объектив камеры. Не только Лозница, но и, например, американские интеллектуалы обращаются к этой проблеме. Я читала несколько книг Тима Кола, очень известного исследователя медиа и, в частности, его работу «Selling the Holocaust: From Aushwitz to Schindler» («Продавая Холокост: от Освенцима до Шиндлера»), то есть как продавать Холокост, как его презентовать и как его упаковывать (в подзаголовке звучит packaged – упакованный). Все подобные авторы, конечно, обращаются и с ревизионистских позиций к этому феномену коммерциализации, «делания» бренда из Холокоста. 

Когда мы говорим о Лознице, мне вспоминается кусочек из его интервью. Его спросили, какой из фрагментов его собственного фильма вызывает у него наибольшее удивление. Он говорит следующее: «Ворота, как люди входят. И вторая сцена – как выходят. Входят туда с тревожным любопытством, а выходят оттуда почему-то радостные и облегченные. Это тоже поражает. Я потом разговаривал с экскурсоводами, делился своими впечатлениями, они мне сказали: да, действительно так, их тоже это удивляет. Предположение их было такое, что, может быть, люди какую-то тяжесть оставляют там после того, как они все это увидели, услышали. А вообще, конечно, поражает, насколько профанируется объект рассмотрения, насколько суть профанируется. Даже эти экскурсии, тексты. Экскурсовод пытается понравиться своей группе, а чтобы понравиться, нужно смешить». Сатира ли это? Лозница отвечает: «Нет, это не сатира», и вообще для него сам разговор о сатире неуместен в отношении того, что он показывает. Имеются факты реакции современной американской культуры куда более острой, и в этом смысле я, конечно, ожидала фильма похлеще Звягинцева, потому что я знакома с циничными и сатирическими выпусками американских мультиков; свидетели катастрофы высмеиваются в эпизоде «Survivor» («Выжившие») в знаменитом сериале «Curb your enthusiasm» («Умерь свой энтузиазм»), причём там высмеиваются не только еврейские жертвы, но и 11-е сентября – они показывают, как современное телевидение эстетизирует эти вещи, но делает это достаточно жёстко. 

Лауреат Пулитцеровской и Букеровской премий Филип Рот, один из самых известных писателей на настоящий момент, пишет: «Нет более успешного бизнеса, чем Шоа-бизнес» (на иврите массовое убийство евреев во время Второй мировой войны называется Шоа, что в переводе означает «стихийное бедствие»). Так утверждает один из его героев в романе «Operation Shylock: A Confession» 93-го года. Далее мы можем видеть такие заглавия современных исследований: «Популярная травма: коммерциализация боли в масс-медиа», «Как продаётся несчастье», «Поддельное страдание», «Симуляция выживания а-ля Холокост» и так далее. Я уже говорила, что фильмы, которые мы любим, тоже попадают в этих исследованиях под подозрение – не только «Список Шиндлера», но и «Жизнь прекрасна», и «Мальчик в полосатой пижаме», и «Раскрашенная птица» – очень известные вещи, которые были бестселлерами. Конечно, экспансия дискурса о Холокосте как в Америке, так и в Европе поражает. Не могу сказать, что абсолютно все тексты эксплуатируют эту тему. До сих пор выходят достаточно серьёзные исследования историков, но они не оказываются «в софитах», не оказываются предметом внимания. Во многом фильм Сергея Лозницы, его успех на Венецианском фестивале – это, с одной стороны, знак того, что тема Холокоста до сих пор коммерциализирована, а, с другой, то, как он показывает эту тему, заставляет увидеть её болезненные и этические грани. 

Продолжая тему массы, мне бы хотелось вспомнить одну из моих любимых цитат из рецензии: «Эта книга рекомендуется читателям, находящимся без сознания». Фильм «Аустерлиц» во многом рассчитан не на нас с вами – людей сознательных, а на тех людей, которые находятся «без сознания», то есть не понимают, где они находятся и зачем оказались в концентрационном лагере. Цитирую Лозницу: «Видите, тема этой картины больше, чем то, о чем фильм повествует. Просто в месте, где совершился кошмар, это видно отчетливее. В принципе это то, о чем вы говорите – внесознательное существование большинства людей, которые вообще не понимают, где они находятся и с чем имеют дело. Отсутствие сознания». В фильме будет очень интересная сцена: симпатичная девчонка лет 12-13 бегает по коридору, заглядывает в окошки, по-видимому, газовых камер, в которые врачи наблюдали, все ли погибли после того, как из душевых кранов был пущен газ Циклон Б. И вот она бегает и для неё это развлечение, ей скучно, в ней много энергии – это её бессознательное состояние, подростковое, инфантильное показано как, может быть, общая метафора болезни современного потребителя, современного рядового человека. 

С другой стороны, всё так и не так. Мне почему-то показалось, что Лозница немного, как и Звягинцев где-то передёргивает. Может быть, наши русские и украинские художники более тревожны, хотят разбудить, как это делали русские писатели, весь мир, обратить внимание на какие-то важные вещи, но на мой взгляд совсем нездорового здесь нет, как в одном из эпизодов «Черного зеркала», где люди бегают с телефонами и снимают совершенно чудовищные вещи. Такого здесь нет – разве что мужчина у позорного столба. В кадре мы часто видим людей с фотоаппаратами, селфи-палками, но в какой-то момент я осознала, что при таком широком плане легко спутать эти телефоны с наушниками или каким-то аудио воспроизводящим устройством, которые выдаются в музеях, чтобы человек мог узнавать что-то. Это «передёргивание» или сознательное включение показывает, что нам сложно на самом деле понять, кто из этих туристов сюда приехал просто так, а кто – действительно захотел что-то узнать. Возможно, они что-то узнают, возможно, даже те несознательные что-то поймут и узнают. Хорошо или плохо, что такие музеи существуют? Должны ли они существовать? На самом деле, это сложный вопрос. Однодневное пребывание в таком месте даже самого простого потребителя все-таки может ему что-то раскрыть. Раскрыть что-то о человеческой хрупкости, боли, об истории, заставить его что-то понять. 

Меня удивляет, что мы, например, очень мало знаем о Змиёвской балке. Приехал к нам английский профессор и говорит: «А где здесь у вас музей Холокоста?». А я говорю, что я не знаю. Потом я поняла, что это Змиёвская балка, к своему стыду. Это сложный вопрос. Почему мы не знаем? Почему в этом пространстве нет ничего, что рассказывало бы историю этого места? 

Сразу скажу, что есть литература, которая даёт очень неудобную позицию для нас – заставляет нас сопереживать. Я большая поклонница скандального писателя Мартина Эмиса, у него есть два романа на эту тему. Последний роман «Зона интереса» как раз посвящён Зондеркоманде – тем людям, которые занимались уничтожением трупов. Ужасный роман, страшный, но очень и очень тревожащий. Такие вещи, конечно, не могут не будить и, наверное, должны существовать. 

Последний кадр – семья, которая выходит из концентрационного лагеря – нам же понятно, что это не чек-ин, что они не выставят это где-то у себя на странице в фейсбуке. Понятно, что они улыбаются – это облегчение, но, может быть, это радость, что они живы, что они вместе. Я не знаю, это всё неоднозначно. Мне кажется, что нельзя выставлять какие-то жёсткие оценки всем без исключения людям, которые попали в его камеру как масса. В этом отношении мы можем дать Лознице шанс не быть таким критичным к посетителям музеев концентрационных лагерей, потому что вы увидите в фильме несколько прекрасных длинных кадров, когда в объектив его статичной камеры попадает не толпа людей, а индивидуальные посетители. И мы наконец видим практически в конце фильма эмоции на их лице, и их эмоции совсем не простые – они читают то, что написано, и ужасаются. 

Здесь мне бы хотелось поставить точку. Лозница и прав и не прав. Действительно масса страшна, но в этой массе могут быть люди, которые переживают посещение этого музея как что-то безусловно личное. Я надеюсь, что мы тоже не будем передёргивать. Надеюсь, вы поймёте, что там, где турист останавливается – Лозница всё время показывает, что эта масса идёт и идёт – в этой остановке есть возможность подумать и там появляется что-то человеческое. 

Зритель: Можно один вопрос? Почему, когда речь идёт о концентрационных лагерях уничтожения, всё вокруг Холокоста? Холокост предполагает уничтожение евреев, но ведь в этих лагерях уничтожены и наши близкие, там есть и наша память. Почему мы как Иваны, родства не помнящие? 

Ольга Джумайло: Я с вами совершенно согласна. Я бы могла использовать словосочетание «массовое убийство», но есть термин – Холокост. Здесь речь обо всех, безусловно. Речь идёт о преступлении против человечества – все писатели, режиссёры говорят обо всех, кто там погиб.